Чехов, которого не поймала камера
Почему писатель не любил собственные портреты, а десятки сохранившихся фотографий так и не сложились в окончательный образ
В массовой памяти Антон Чехов давно превратился в безошибочно узнаваемую визуальную формулу: пенсне, аккуратная борода, тёмный костюм и спокойный, почти отстранённый взгляд. Этот образ прочно вошёл в учебники, музейные экспозиции и театральные программки, но, судя по воспоминаниям современников, имел с живым Чеховым довольно мало общего. Друзья видели человека улыбчивого, подвижного, внимательного к чужой речи и необыкновенно сдержанного в разговоре о себе. Фотография исправно сохраняла его внешность — и почти всякий раз теряла его характер.
Особенно заметно это несовпадение становится, если расположить снимки по хронологии: от детского портрета испуганного таганрогского гимназиста до фотографий последних лет. Именно так был выстроен альбом-каталог, подготовленный Государственным музеем истории российской литературы имени В. И. Даля к выставке 2024 года в московском Доме-музее А. П. Чехова. Около ста портретов позволяют увидеть, как менялись возраст, одежда, поза и выражение лица писателя. Однако чем полнее становится фотографическая биография, тем очевиднее её главный пробел: перед камерой Чехов будто закрывался.
Фотография как публичный образ
Недостатка в снимках при этом не было. К концу XIX века фотографическая карточка стала частью публичной жизни литератора. Редакциям требовались портреты для книг и журналов, знакомые просили прислать изображение на память, поклонники хотели иметь фотографию любимого автора, а владельцы ателье охотно продавали снимки знаменитостей. Вместе с литературной славой распространялось и лицо Чехова — уже почти независимо от его воли. Сам писатель относился к этому обороту собственного изображения без особого восторга.
В феврале 1893 года Чехов сообщил брату Александру, что передал присланные фотографии адресатам, но подарок никого не удивил: в доме ими уже были завалены комоды и окна. Итог письма был вполне чеховским: «На этом свете я считаю самыми бесполезными два занятия: выпиливание и фотографию». Спустя шесть лет, обсуждая с издателем Адольфом Марксом будущее собрание сочинений, Чехов вновь попытался избежать съёмки. В Ялте, объяснял он, нет приличного ателье, поэтому фотографирование придётся отложить до Москвы. Впрочем, и там он соглашался позировать только по настоянию издателя: сам Чехов предпочёл бы обойтись в первых томах и без портрета, и без биографии.
Та же интонация звучала в письме университетскому товарищу Григорию Россолимо. Для альбома выпускников медицинского факультета Чехов отправил фотографию, которую сам назвал «довольно неважной»: снимок был сделан во время приступа энтерита. Просьба написать автобиографию вызвала ещё более определённую реакцию. Писатель поставил себе шуточный диагноз — «автобиографофобия» — и признался, что чтение подробностей о собственной жизни, а тем более их подготовка для печати, причиняет ему настоящее мучение.
Это было не просто недовольство внешностью. Чехов вообще не любил превращать частную жизнь в публичное представление. Владимир Немирович-Данченко замечал, что в семье Чеховых не было принято раскрывать душу, а лучшие персонажи писателя почти всегда деликатны, молчаливы и сдержанны. Игнатий Потапенко вспоминал о редком чеховском даре понимать мельчайшие движения чужой души, не открывая при этом собственной. Фотография могла казаться Чехову ещё одним способом вторжения — попыткой зафиксировать настроение и вынести его на всеобщее обозрение.
«Искушение святого Антония»
Показательна история группового снимка 1894 года, на котором Чехов запечатлён вместе с актрисой Лидией Яворской и писательницей Татьяной Щепкиной-Куперник. В ателье Г. В. Трунова их привёз редактор Фёдор Куманин. Во время подготовки к съёмке все трое смеялись, долго устраивались перед камерой и никак не могли принять требуемый фотографом серьёзный вид. Но стоило прозвучать команде смотреть в объектив, как Чехов отвернулся и мгновенно сделал непроницаемое лицо.
Яворская и Щепкина-Куперник продолжали смеяться и тормошить его, благодаря чему карточка получилась почти театральной. Сам Чехов назвал её «Искушением святого Антония». В одном кадре оказались сразу два писателя: живой, участвующий в общем веселье, и официальный, появляющийся в ту секунду, когда открывался затвор аппарата.
Профессиональная студия требовала неподвижности, заранее выбранной позы и выдержанного выражения лица. Поэтому наиболее естественным Чехов нередко оказывался на любительских фотографиях, сделанных без торжественного приготовления. Его снимали старший брат Александр — автор изданного в 1892 году «Химического словаря фотографа», врачи Николай Коробов и Леонид Средин, писатели Александр Куприн и Владимир Гиляровский. По воспоминаниям последнего, сам Чехов однажды тоже попытался встать по другую сторону камеры, но фотографа из него не получилось.
Несколько образов Чехова
Собранные вместе портреты показывают не столько одного Чехова, сколько несколько последовательно сменявших друг друга образов. Немирович-Данченко делил знакомого ему писателя на три эпохи. Сначала это был молодой Антоша Чехонте — автор множества коротких юмористических рассказов, любитель компаний и острых разговоров, предпочитавший слушать собеседников, а не говорить самому. Затем появился признанный литератор, автор сборника «В сумерках», отмеченного Пушкинской премией Академии наук, желанный гость московских и петербургских редакций, театральных кулис и художественных салонов. Наконец, возник Чехов Московского Художественного театра — драматург, чьё имя стало почти заслонять его прежнюю славу прозаика. Вместе с признанием менялась и читательская оптика: новые произведения воспринимались уже не беспечно, а с тревожной благодарностью — как работа человека, силы которого заметно иссякали.
Как собиралась фотографическая биография
История сохранения фотографий Чехова сама по себе напоминает коллективную биографию. Ещё в 1912–1916 годах журналист Владимир Каллаш, родственники писателя Иван и Мария Чеховы, а также Ольга Книппер-Чехова передавали в Чеховскую комнату при Румянцевском музее рукописи, издания, личные вещи и снимки. В 1920-е годы Мария Павловна Чехова пополнила собрание Московского государственного музея имени А. П. Чехова более чем двумястами фотографиями, включая портреты ялтинского периода. Около ста снимков из её коллекции были национализированы в 1918 году и оказались в Центрархиве. Вернуть их музею удалось в 1923–1925 годах при участии его заведующего Евгения Лейтнеккера. В 1925 году фонд дополнили фотографии из личных собраний театроведов Юрия Соболева и Владимира Брендера.
Коллекция продолжала расти благодаря друзьям Чехова и их потомкам. От Владимира Каллаша музей получил редкие любительские снимки Сергея Мамонтова, запечатлевшего писателя и гостей на даче Марии Якунчиковой в 1903 году. Фотографии ялтинского врача Леонида Средина передала его дочь Зинаида Бокк, а часть снимков художника Петра Серёгина поступила от его дочери Татьяны. Так частные карточки, когда-то предназначенные для семейных альбомов и дружеской переписки, постепенно превратились в один из крупнейших визуальных архивов Чехова.
Портрет без окончательного ответа
Но окончательного портрета этот архив всё равно не даёт. Одиночная фотография сообщает, как Чехов выглядел в определённый день. Хронологический ряд показывает, как возраст, болезнь и растущая известность меняли его внешность. Письма объясняют, почему он сопротивлялся тиражированию собственного образа. Воспоминания возвращают то, что камера обычно стирала: мягкую улыбку, быструю мимику, внимательный взгляд и способность слушать. Чем больше сохранилось фотографий Чехова, тем труднее выбрать среди них главную. Возможно, именно это и есть самый точный результат: человек, всю жизнь оберегавший чужой внутренний мир и неохотно допускавший посторонних в свой, оставил множество изображений — и ни одного исчерпывающего.
Фотографии и свидетельства
Фотографии, цитаты и музейные предметы в этом разделе воспроизводятся по изданию: «Лучшей фотографии у меня нет». А. П. Чехов в объективе фотографов-профессионалов и любителей. Альбом-каталог. Москва: ГМИРЛИ имени В. И. Даля, 2024. Текст со страниц каталога перенесён в HTML, а снимки показаны отдельными кадрами без фона сфотографированных разворотов.
««Припоминая теперь наиболее типическое в Чехове, память моя постоянно останавливается на его улыбке, на его милой юмористической улыбке — этом развевающемся флаге над живою душой человека. Почти постоянно скользящая улыбка на губах Чехова была наиболее яркой приметой его личности. И кто хотел бы написать хороший портрет Чехова, минуя его характерную улыбку, тот не написал бы хорошего портрета Чехова.»»
П. А. Сергеенко. О Чехове. 1910
««Я снялся. Снялся наконец!! Фотограф закрутил мне усы штопором, и я вышел очень похож на кассира в Crédit Lyonnais.»»
А. П. Чехов — К. М. Иловайской, 20 мая 1899, Мелихово
««Снимусь для полного собрания у Чеховского, когда буду в Москве. В Ялте снимают скверно.»»
А. П. Чехов — П. А. Сергеенко, 1 февраля 1899, Ялта
««Сегодня, Алексей Максимович, я послал Вам свою фотографию. Это снимал любитель, человек угрюмый и молчаливый [Л. В. Средин?]. Я смотрю на стену, ярко освещённую солнцем, и потому морщусь. Простите, лучшей фотографии у меня нет.»»
А. П. Чехов — А. М. Пешкову (М. Горькому), 18 января 1899, Ялта
««Я не помню, когда А. П. в первый раз пришёл к нам. Оттого, вероятно, не помню, что А. П. бывал тогда у нас в доме очень часто, и память слила отдельные черты этих посещений в одно общее впечатление. Моя жена любила скульптуру и урывками занималась лепкой. Ей захотелось вылепить бюст Антона Павловича, и она просила разрешения снять с него для этой цели фотографию. Чехов охотно дал своё согласие, и в одно прекрасное утро операция эта была произведена над ним у нас на балконе. Снимал Антона Павловича наш случайный квартирант, искусный фотограф-любитель, ветеринарный врач из Харькова г. Венедиктов. Чехов отдался во власть фотографа и безропотно слушался распоряжений жены и г. Венедиктова. Последний снял Чехова несколько раз: для целей лепки нужен был “фас” и “профиль” лица. С этих негативов г. Венедиктов сделал жене два чудесных кабинетных портрета А. П. Он был снят “по-домашнему”, в пиджаке, в мягкой летней рубашке со шнурком вместо галстука под отложным мягким воротником.»»
В. А. Фаусек. Призраки прошлого. Памяти А. П. Чехова. 1914
««Я благополучно прибыл в Петербург. Кланяйся всем нашим. Полное у всех разочарование: ожидали встретить чахоточного, измождённого, еле дышащего и вдруг видят вместо лица луну!»»
А. П. Чехов — М. П. Чеховой, 23 или 24 июля 1897, Санкт-Петербург
««Моя “истерия” за лето поуспокоилась, я отъелся, пополнел (в доказательство прилагаю портрет; снимал гость-художник); как-то дня два было прохладно, дуло с севера — и мои бациллы проснулись, и я теперь кашляю чаще, чем в мае. Но всё же в общем здоровье моё не дурно и путешествовать я буду как совершенно здоровый. У нас нет дождя, всё сохнет. Но в саду хорошо, мои розы цветут изумительно.»»
А. П. Чехов — М. О. Меньшикову, 14 июня 1897, Мелихово
««Каждый день бываю у Потапенко. Он жизнерадостен. Супруга его — тоже. Сегодня я, он и Мамин снимаемся. В Петербурге я застал мороз в -7°. Третьего дня была оттепель. Каюсь, что надел шинель, а не шубу. Шинель моя просто неприлична.»»
А. П. Чехов — М. П. Чеховой, 9 января 1896, Санкт-Петербург
««Дорогой Виктор Сергеевич, портрета у меня нет, и мне бы очень хотелось, чтобы Ваше намерение — “залепить” мой портрет — осуществилось не раньше, как лет через двадцать, когда я вновь пожелаю сняться. Из существующих портретов я считаю лучшим тот, который помещён в “Истории новейшей литературы” Скабичевского (Морского Жителя) — снимок с карточки Шапиро, и тот, который имеется в Москве у Асикритова, да ещё, пожалуй, тот, что у сестры, снятый в 1898 в Ницце.»»
А. П. Чехов — В. С. Миролюбову, 16 января 1899
««Очень жалею, что послал Вам шапировскую фотографию. Эта самая неудачная из моих фотографий. На ней я вышел каким-то иеромонахом, а между тем я большой грешник и в пост ем скоромное.»»
А. П. Чехов — А. В. Жиркевичу, 18 ноября 1895, Мелихово
««Чехов был одним из самых душевных людей, которых я знал когда-либо. Я не скажу ничего нового, отметив, что в Чехове были видны большой ум и большая духовная сила, но, кроме того, в его внешности, в манере держать себя сквозило какое-то врождённое благородство, точно он был странным и чуждым пришельцем в доме родителей, быть может и милых (мать Чехова), но совсем уже не затейливых людей. И мне казалось, что от Чехова не может укрыться ни малейшая фальшь и ему невозможно солгать...»»
А. С. Лазарев-Грузинский. А. П. Чехов. 1925
««Как это ни странно, мне уже давно перевалило за 30, и я уже чувствую близость 40. Постарел я не только телесно, но и душевно. Я как-то глупо оравнодушел ко всему на свете и почему-то начало этого оравнодушения совпало с поездкой за границу. Я встаю с постели и ложусь с таким чувством, как будто у меня иссяк интерес к жизни. Это или болезнь, именуемая в газетах переутомлением, или же неуловимая сознанием душевная работа, именуемая в романах душевным переворотом; если последнее, то всё, значит, к лучшему.»»
А. П. Чехов — А. С. Суворину, 8 апреля 1892, Мелихово
««Исполняю Ваше желание: посылаю фотографию работы Асикритова — лучшей у меня нет.»»
А. П. Чехов — Е. М. Шавровой, 11 декабря 1894
««Литературные дела идут вообще тихо, но жизнь проходит шумно. Очень много разговоров насчёт голода, и много работы, вытекающей из сих разговоров. В театрах пусто. Погода плохая: совсем нет морозов.»»
А. П. Чехов — А. Н. Плещееву, 25 декабря 1891
««Во мне огонь горит ровно и вяло, без вспышек и треска, оттого-то не случается, чтобы я за одну ночь написал бы сразу листа три-четыре или, увлёкшись работою, помешал бы себе лечь в постель, когда хочется спать; не совершаю я поэтому ни выдающихся глупостей, ни заметных умностей. Я боюсь, что в этом отношении я очень похож на Гончарова, которого я не люблю и который выше меня талантом на 10 голов. Страсти мало; прибавьте к этому и такого рода психопатию: ни с того ни с сего, вот уже два года, я разлюбил видеть свои произведения в печати, оравнодушел к рецензиям, к разговорам о литературе, к сплетням, успехам, неуспехам, к большому гонорару — одним словом, стал дурак дураком. В душе какой-то застой. Объясняю это застоем в своей личной жизни. Я не разочарован, не утомился, не хандрю, а просто стало вдруг всё как-то менее интересно. Надо подсыпать под себя пороху.»»
А. П. Чехов — А. С. Суворину, 4 мая 1889, Сумы
««Упрёк в пристрастии к сцене и в измене беллетристической форме я принимаю, хотя он относится ко мне в гораздо меньшей степени, чем, например, к Билибину или Гнедичу. Я за всю свою жизнь работал для сцены в общей сложности не больше месяца, а теперь мечтаю о сценической деятельности так же охотно, как о вчерашней каше. Не льстит мне конкуренция с 536 драматургами, пишущими ныне для сцены, и нисколько не улыбается успех, который имеют теперь все драматурги, хорошие и плохие.»»
А. П. Чехов — Н. А. Лейкину, 7 ноября 1889, Москва
««Летом 1892 г. в селе Щеглятьеве для борьбы с ожидавшейся холерой был создан временный медицинский пункт, заведование которым, как врач по образованию, взял на себя Антон Павлович. В помощь ему был приглашён студент-медик 4-го курса медицинского факультета Московского университета — Николай Иванович, фамилию которого я, к сожалению, уже забыл. Как-то, собираясь идти в амбулаторию, Николай Иванович [Степанов], обратив внимание на мой плохой вид, предложил мне дойти с ним до амбулатории и посоветоваться с Антоном Павловичем. Я охотно согласился. В амбулатории, в ожидании прихода больных, уже сидел Антон Павлович, только что приехавший из Мелихова. Это был молодой человек выше среднего роста, стройный, с продолговатым, правильным и чистым лицом, обрамленным тёмно-русой бородой. Его глаза светились умом и приветливостью. Общее впечатление от его наружности было в высшей степени приятное, располагающее к нему.»»
М. Е. Плотов. Большое сердце. 1944
««Шапиро выставил твой портрет. Публика любуется и находит гениальные черты и в глазах и в носу и в складках губ и проч. Прислушался я раз к восторгам барынь, взвизгивавших у витрины, возмутился, плюнул и ушёл. Восторгались даже галстухом, но о душе — ни одна ни слова. В глазах находили массу страсти, плотоядности и сладострастия, но ума не нашла ни одна, потому что ни одна не доросла до того, чтобы искать его. Всякая медаль имеет оборотную сторону: не всегда приятно быть и популярным человеком.»»
Ал. П. Чехов — А. П. Чехову, 26 апреля 1889, Санкт-Петербург
««Многие впоследствии говорили, что у Чехова были голубые глаза. Это ошибка, но ошибка до странного общая всем, знавшим его. Глаза у него были тёмные, почти карие, причём раёк правого глаза был окрашен значительно сильнее, что придавало взгляду А. П., при некоторых поворотах головы, выражение рассеянности. Верхние веки несколько нависали над глазами, что так часто наблюдается у художников, охотников, моряков — словом, у людей с сосредоточенным зрением. Благодаря пенсне и манере глядеть сквозь низ его стёкол, несколько приподняв кверху голову, лицо А. П. часто казалось суровым. Но надо было видеть Чехова в иные минуты (увы, столь редкие в последние годы), когда им овладевало веселье и когда он, быстрым движением руки сбрасывая пенсне и покачиваясь взад и вперёд на кресле, разражался милым, искренним и глубоким смехом. Тогда глаза его становились полукруглыми и лучистыми, с добрыми морщинками у наружных углов, и весь он тогда напоминал тот юношеский известный портрет, где он изображён почти безбородым, с улыбающимся, близоруким и наивным взглядом несколько исподлобья. И вот — удивительно, — каждый раз, когда я гляжу на этот снимок, я не могу отделаться от мысли, что у Чехова глаза были действительно голубые.»»
А. И. Куприн. Памяти Чехова. 1904
««Я познакомился с Чеховым <…> в самом начале 87-го года. Один из русских писателей, рассказывая о первой встрече с Чеховым приблизительно в то же время, писал, что в лице Чехова он нашёл много сходства с лицом простого деревенского парня, и это же подтвердил кто-то из его семьи. О таких субъективных впечатлениях не спорят. Мне же Чехов показался всего более похожим на интеллигентного, бесконечно симпатичного студента, каким, в сущности, он и был года за два, за три до нашей встречи. От этого времени сохранился замечательный портрет Чехова, дающий о нём превосходное представление. Мне он подарен Чеховым в апреле 1889 года (под надписью на портрете есть дата), но снят в Петербурге у Пазетти, кажется, годом раньше; лицо в три четверти; на Чехове пиджак, крахмальная сорочка и белый галстук.»»
А. С. Лазарев-Грузинский. А. П. Чехов. 1925
««Чехов был высокого роста, тонкий, очень стройный, с тёмно-русыми волнистыми волосами, серыми, немного с поволокою, чуть-чуть смеющимися глазами и с привлекательной улыбкою. Он говорил приятным, мягким голосом и чуть-чуть улыбаясь, когда обращался к тому, с кем вёл беседу. Я не могу нарисовать его портрет; у меня сохранилась моя любимая его карточка, на которой он снят у нас в Феодосии.»»
А. И. Суворина. Воспоминания о Чехове. 1925
««Сегодня я и милейшая Ма-Па [М. П. Чехова] ходили сниматься: я — для того, чтобы продавать свои карточки почитателям моего таланта, а она для раздачи женихам.»»
А. П. Чехов — М. В. Киселёвой, 13 сентября 1887, Москва
««Гляжу на себя и чувствую, что не жить нам, братцы, вместе! Придётся удрать в дебри в земские эскулапы... Милое дело!»»
А. П. Чехов — Ал. П. Чехову, середина июля 1884, Звенигород
««Живётся сносно, но здоровье уже увы и ах! Работаешь, как холуй, ложишься в пятом часу утра. Пишу в журналы по заказу, а нет ничего хуже, как стараться поспеть к сроку. Деньги есть. Ем прекрасно, пью тоже, одеваюсь недурно, но... уж нет лишнего мясца! Говорят, я похудел до неузнаваемости. Ну, и женщины... Работаю в Питер и в Москву, известен стал, знаком со всеми... Живётся почти весело. Летом поеду на юг поправлять здоровье.»»
А. П. Чехов — Г. П. Кравцову, 29 января 1883, Москва
««Милый Виктор Сергеевич, я получил фотографию и сегодня же написал Здобнову, чтобы сделали мне по дюжине карточек, отмеченных № 1 и 4. Если будете идти мимо фотографии, то зайдите и скажите, чтобы карточки сии прислали мне в Москву, Мл. Дмитровка, д. Шешкова.»»
А. П. Чехов — В. С. Миролюбову, 24 июня 1899
В фотографическом ателье «Юг»
««В первые месяцы моего пребывания Чехов был довольно частым посетителем тогда только что возникшей “художественной фотографии” С. В. Дзюбы — “Юг”, помещавшейся на набережной в доме Овчинниковых. Большинство фотографий последнего периода жизни Чехова относится именно к работе этой фотографии. Особенно много снимков было произведено зимою 1899–1900 года, когда в Ялту заглянул старый друг Чехова, так же как и Чехов, безвременно погибший великий талант — художник Левитан.»
Первое моё знакомство с Чеховым в доме фотографа С. Дзюбы оставило во мне следующее впечатление: Чехов — угрюмый, совершенно не словоохотливый человек. Держится он не то отгораживаясь от простых смертных, не то попросту высокомерно. Ни о каком сближении с ним, ни о каком разговоре “по душам” и речи быть не может. Но вот как-то Чехов затащил Левитана в фотографию, где я проводил на правах школьного товарища владельца её целые дни, — и я не узнал Чехова. Он казался помолодевшим, живым, весёлым, говорливым, простым и доступным.
«Покуда фотограф возился, приготовляя свои аппараты, Чехов и Левитан в приёмной вели себя, как школьники. Левитан допытывался у Чехова, указывая на одну ранее сделанную Дзюбою фотографию, на которой у Чехова было напряжённое, угрюмое и, пожалуй, надменное выражение, с какой целью сделана именно эта фотография. — Держу пари, — говорил он, — ты хочешь сделать большой запас таких фотографий, чтобы раздавать осаждающим тебя поклонницам! — Вот и не угадал! — отвечал Чехов. — Это — специально для издателей! — Зачем это? — А как же?! Пристаёт человек — “дайте рассказ!” Обещает дать “хорошую полистную”, благоразумно увиливая от точного обозначения размера её. Ну, я ему и пошлю этот портрет. Как увидит меня таким... Навуходоносором... Испугается! Поневоле, хоть зубами скрипя, лишних сто рублей на лист накинет! — Ах ты, Навуходоносор! — хохотал заразительно весело Левитан. — Жаль, что я не портретист! Я бы тебя изобразил!»
— Век бы ты помнил и... — И ругал бы тебя! — подхватил Чехов. — Ты ведь однажды своим искусством нанёс мне личное оскорбление! Помнишь? — И не однажды, но многажды... Однако когда фотограф изготовился и пригласил Чехова усесться перед аппаратом, у Антона Павловича опять на лице появилось то же напряжённое и чуть-чуть высокомерное, надменное выражение. Все попытки Левитана заставить его изменить это натянутое выражение на более простое, на “домашнее”, ни к чему не привели. Сделанный Дзюбою большой портрет положительно не удался. В следующий визит в фотографию Левитан уже и не называл Чехова иначе, как “местным Навуходоносором”.
И, подтрунивая, допытывался у фотографа: — Много ли карточек Чехова распродаёте публике? — Не говорите, — смеясь, запрещал Чехов. — Если узнает истину, он живопись бросит и сам здесь фотографию откроет, чтобы распродавать меня оптом и в розницу! — А кто больше покупает? — продолжал допытываться Левитан. Фотограф сказал, что за последнюю неделю куплены только две фотографии: одну взял какой-то заезжий священник, а другую приобрели две местные гимназистки.
По этому поводу опять разгорелась перепалка: Чехов уверял, что он всегда пользовался большими симпатиями духовенства и учащейся молодёжи, а Левитан в тон ему твердил, что если, может быть, батюшка и купил фотографию “с благими намерениями”, — в крайнем случае пошлёт при доносе на недостаточную благонадёжность Чехова, — то гимназистки уж явно собираются с портретом выкинуть какую-нибудь пакость. — Ну вот ещё?! — протестовал Чехов. — Какую же пакость?! — А такую! Знаю я их! — пугал его Левитан. — Вот возьмут да и выцарапают твоему портрету глаза. — Ух, страшно! — А потом, — продолжал фантазировать Левитан, — возьмут и приколотят фотографию — вниз головою!
Мелкий, но любопытный эпизод: в те дни в Ялте доживала свой долгий век генеральша фон Шаренберг, помнившая ещё императора Николая I. Старуха обладала доброю душою и большую часть своего порядочного дохода тратила на благотворительность. Но в то же время она являлась субъектом крайне неуравновешенным и способным на разные эксцентричности. Коротая свой век в полном почти одиночестве и отчуждённости от всего живого, она убивала досуг чтением и по очереди увлекалась то тем, то другим писателем, но на очень короткий промежуток времени.
Как раз когда Чехов, по выражению Левитана, “поступил в Навуходоносоры”, старая чудачка генеральша запоем читала все произведения Антона Павловича и яростно пропагандировала его в качестве “величайшего писателя в мире”. Узнав, что в фотографии “Юг” продаются портреты Чехова, она немедленно приехала туда, приобрела один из портретов и заказала вделать его в богатую рамку. Но вот попался ей в руки новый рассказ Чехова или кто-то повлиял на неё — и произошла реакция. Экспансивная старая генеральша всеми силами души возненавидела бедного писателя и с его портретом расправилась по-генеральски: в богатую раму вставила портрет отца Иоанна Кронштадтского, а у портрета Чехова выколола ножницами глаза, потом через весь портрет сделала какую-то невероятную ругательную надпись и по почте отправила по адресу Чехова.
На первых порах Чехов думал, что это шутка Левитана, но потом дело выяснилось, и оба хохотали, как дети. Однако, насколько я подметил, Чехов как будто опасался, что история эта станет известною его домашним и может их потревожить, и настойчиво просил и Левитана, и Дзюбу, и меня не проболтаться как-нибудь».
М. К. Первухин. Ялтинские силуэты. О Чехове. 1904
««Свою фотографию, довольно неважную (снятую, когда у меня разыгрался мой enteritis), посылаю заказною бандеролью по Вашему адресу.»»
А. П. Чехов — Г. И. Россолимо, 11 октября 1899, Ялта
««Сегодня я послал Вам заказною бандеролью свою фотографию, с автографом — как Вы желали. Есть другая фотография, получше, но не годится для Вас, так как я изображён на ней в шляпе. Фотограф просит, чтобы было напечатано “по фотографии ‘Юг’ в Ялте”. Я обещал ему написать Вам об этом.»»
А. П. Чехов — С. П. Дороватовскому, 26 ноября 1899, Ялта
Источник
При подготовке материала использованы письма А. П. Чехова, воспоминания его современников и альбом-каталог «“Лучшей фотографии у меня нет”: А. П. Чехов в объективе фотографов-профессионалов и любителей» (авторы-составители Э. Д. Орлов, Е. А. Косило; ГМИРЛИ имени В. И. Даля, 2024).
Материалы и иллюстрации для этой публикации взяты из книги: «Лучшей фотографии у меня нет»: А. П. Чехов в объективе фотографов-профессионалов и любителей: альбом-каталог / авт.-сост. Э. Д. Орлов, Е. А. Косило. — М.: ГМИРЛИ имени В. И. Даля, 2024.